Книга Андрея Канавщикова «Лики СВО» (12+) со стихами и очерками, посвящёнными героям специальной военной операции, просто не могла не быть замеченной. Поскольку в ней счастливо сочетались актуальность темы и сила художественного слова. Перед нами уже третья книга писателя и журналиста про украинские события, но что характерно: абсолютно нет чувства повторения, «заказа», всё это – убедительно, с душой и сердцем.
Причём можно говорить об осознанном формировании целостной литературной линии текстов. Как отмечала центральная библиотека им. М.И. Семевского перед презентацией «Ликов СВО»: «Герои всех стихов – реальные люди. Не просто герои, а с ФИО, с датой и местом рождения, живые люди, чтобы могли они видеть, что не просто кем-то кто-то гордится, а мы здесь и сейчас гордимся ими!
Это документально-художественный памятник, посвящённый участникам специальной военной операции. Главная цель автора – сохранить для современников и потомков живые черты тех, кто сегодня исполняет свой долг».
В книге, подаренной библиотеке, автор написал: «У всего сделанного всегда есть имя, отчество и фамилия. И только в этом – истинное знание». Также прошли встречи по новой книге в гимназии им. С.В. Ковалевской, в детской библиотеке им. А.П. Гайдара. И чем больше думаешь над текстами, тем яснее становится, что перед нами весомая заявка на осмысление всей современной военной литературы – куда ей идти и как развиваться.
– Андрей, в феврале в России вышла первая научная монография «Новая военная поэзия: опыт научно-критического прочтения».
– Тоже читал об этом на сайте «Год литературы», но, к сожалению, самой книги пока не видел.
– К сожалению? А разве это так важно? Разве цель не просто рассказать молодёжи о героях СВО, объяснить, за что и как сражаются наши бойцы?
– Согласен – это первая цель. Сейчас, когда идёт война, каждый гражданин России должен чётко представлять наши цели и задачи, ход СВО, в лицо знать тех, кто сейчас борется и за Русский Мир, и за само наше право быть собой. Вплоть до совершенно чёткой персонификации, как в стихах про сержанта Анатолия Сивова:
Почему сильнее в поле
Мы на штурмах боевых?
Потому, что Анатолий
Есть у нас, а не у них.
В книге представлены с фотографиями и биографическими сведениями очерки и стихи про Александра Додонова, Станислава Федотова, Романа Щеблыкина, Леонида Алексеенкова, нашего Героя России из Куньинского района Артёма Петрова, сына воина-интернационалиста Николая Миронова…
Кроме великолучан представлены такие знаковые имена, как Герой России Андрей Григорьев (якут, победивший в ножевой схватке), Людмила Болилая, первая женщина, ставшая в ходе СВО Героем России, всего представлены около 50 имён.
– Вот об этом и предлагаю поговорить. В русской поэзии существует мощнейшая поэтическая традиция. Казалось бы, всего лишь следуй ей и всё – в порядке.
– Насчёт больших и хороших традиций – согласен. Другое дело, что на практике хорошие традиции очень часто превращаются в скучный формат. Сейчас, по-моему, контекст фронтовой литературы и, прежде всего, поэзии просто зашкаливает от суконных, ремесленных произведений, банально подражающих классикам Великой Отечественной.
– А разве плохо даже подражать Твардовскому или Гудзенко, Луконину или Фатьянову?
– Вопрос не в оценках, не в наших субъективных симпатиях. Время меняется, постоянно приходят новые, корректирующие вводные. Например, данности Великой Отечественной о том, что бойцам на передовой нужны концертные бригады, существенно поменялись.
Если раньше лишь на фронте многие люди могли впервые услышать мировых звёзд оперной сцены, театра или литературы, то сейчас, в пору интернета, такой проблемы уже нет. Людмила Чурсина, на мой взгляд, совершенно справедливо, в одном интервью заметила, что если поедет на СВО, то только прачкой или кухаркой, а не актрисой, поскольку для приобщения к самому высокому искусству сейчас достаточно иметь телефон.
– То есть не нужно ездить на фронт творческим бригадам?
– Я так не сказал. Речь о том, что актуальность темы со времени Великой Отечественной прошла. Хочешь – едь. Но это сейчас уже не так остро, не так горячо. Появляются совсем иные острые темы.
– Например?
– Например, тема информационного общества, сверхобилия информации. То есть наши читатели, хотят они того или нет, изначально существуют в особой, качественно иной, реальности. И я стараюсь эту новую информацию реальность облечь в конкретную форму. Когда художественная, эмоциональная, достоверность сочетается с достоверностью информационной.
Точен шаг и разбег,
Внимателен, лих и скор,
Сапёр Шелкоплясов Олег –
Не просто российский сапёр.
Читатель должен быть, по-моему, не просто погружён в художественную ситуацию, более того, он подсознательно ждёт уже некоей антифейковой страховки, доказательства того, что данный герой не просто где-то есть в наличии, но вот он – на фото, с текстами наградных листов и прочей доказательной базой. Не просто некая собирательная фигура, но именно конкретный сержант Шелкоплясов, который при разминировании спас раненого.
– Именно с посылом «читатель ждёт»? Я могу понять выбор автора, его творческий подход, но почему читатель этого ждёт?
– Современный читатель, перекормленный иронией постмодернизма, когда «всё похоже на всё», уже иначе устроен. Чистая эмоция в стиле Великой Отечественной уже воспринимается молодёжью как голимая пропаганда.
Чтобы текст не воспринимался, как фейк, сейчас уже мало сказать, что он написан или сказан очевидцем. Читатель ждёт дополнительных доказательств. Мне, например, трудно представить сейчас стихи того же М. Луконина «…лучше прийти с пустым рукавом, чем с пустою душой». Его и в своё время за эти строки ругали: дескать, вернулся с войны целым и про «пустые рукава» так легко рассуждает. Сейчас отторжение было бы куда более нетерпимым.
– Не очень понятно. Для лирического стихотворения нужны лирика, образ, эмоция. Разве этого уже по умолчанию не достаточно?
– Нет. Постинформационная действительность, конечно, не отменяет лирический инструментарий в принципе. Но чтобы традиционная лирика для фронтовых реалий не превращалась в штамп, в стереотип, в поэтический стандарт, требуется иной уровень.
Постараюсь пояснить это на конкретных примерах. Так, в 2015 году из США Е. Евтушенко написал свои пронзительные стихи про медсестру из Макеевки, убитой укрокарателями. Стихи длинные, классическая лирика, но начало – предельно, по-журналистски, конкретно:
Кусками схоронена я.
Я, Прохорова Людмила.
Из трёх автоматов струя
Меня рассекла, разломила.
Евгений Александрович поэтический образ с самого начала персонифицирует и конкретизирует. Многие сейчас помнят, как звали ту медсестру из Макеевки, именно по стихам Евтушенко. Он оставил в 2025-м в вечности не просто эмоцию, он оставил факт, свидетельство, летопись произошедшего. Оставил такой факт, которому не просто веришь, но которому просто нельзя не верить.
А для сравнения возьмём тоже хорошие стихи, но написанные по более традиционным лекалам. Их автор – участник СВО Альгирдас Микульскис, член Союза писателей России, позывной «Дед», отдельный отряд им. Максима Кривоноса:
По лесополкам, сквозь дым и сажу,
Через кипящие кровью рвы,
В лохмотьях русского камуфляжа
Ползут израненные волхвы.
К новорождённому Сыну света
Во тьме так сложно торить тропу –
Лишь осветительные ракеты
Волхвам указывают их путь…
Стихи «Рождество» строятся на реальном событии: помощи нашим бойцам роженице, которая от обстрелов пряталась в подвале. Но в стихах Микульскиса этой конкретной роженицы нет, есть лишь образ некоей женщины, в которой так легко узнать Богородицу.
Неудивительно, что реальные стихи читателями были поняты не до конца, поняты неправильно. Строки, посвящённые женщине из подвала, обычно понимаются, как банальная отсылка к образу Богородицы с параллельным вопросом: почему «не ждёт»?! Богородица должна ждать!
Не ждет их та, что ночной порою
В подвале мальчика родила.
Но речь-то не о Богородице, а о конкретной женщине с ФИО, своей конкретной историей. Уверен, что если бы А. Микульскис обозначил для истории данные про женщину, то его стихи приобрели бы новый доказательный уровень. Не просто что-то сказал красиво, а сказал то, что видел, что сам хорошо знает.
Получается двойной эффект!
– Но разве плохо, если в наличии будет и одно, и другое?
– Я совсем не против того, чтобы продолжать использовать имеющиеся традиции русского лирического стихосложения. В «Ликах СВО» есть у меня и такие стихи. Ещё в 2016 году занимал третье место в конкурсе одного стихотворения «Донбасс, Донбасс, земля моя, ты вся горишь в огне» со стихами «Новый год в Новороссии».
А это написано уже в 2018 году, про воробышка, согревающегося в стволе орудия ополченцев:
Чтобы зимою не дуло
Из всех неудобных щелей,
Залез в орудийное дуло
Нахохленный воробей.
В чистой лирической традиции ничего плохого нет. Я против того, чтобы замыкаться лишь на таком творчестве, заведомо иссушать свой инструментарий. Кстати, ставка на конкретику не так-то и легка, там тоже можно нарваться на недопонимание и протест.
Например, я написал стихи «Катюша» про медсестру, закрывшую раненого своим телом при перевозке. Удивительно, но нашёлся оригинал, который взялся упрекать меня в характере указанных в стихах ранений: дескать, Катюшу не могли ранить в грудь.
Да, Катю Иванову ранили не в грудь. На ней в момент совершения подвига был бронежилет, и вражеские осколки попали ей в шею, руки и поясницу. Но я не мог написать иначе, поскольку именно ранение в грудь в поэтической традиции показывает трагический характер ранения. Именно так рассуждал и М. Лермонтов с его «с свинцом в груди» у лежащего раненого героя.
Это называется инерцией традиции, форматом ожидания. Напиши я, что Катюшу ранили в руку – не было бы необходимого нерва, понимания серьёзности момента. Героя могут ранить только в грудь, вместилище души!
– Андрей, хорошо, с этим разобрались. Но у стихов-посвящений, стихов-летописей есть ещё одна особенность: они должны быть у своих героев. У читателей, конечно, но и своих героев тоже. Герои должны, как минимум, знать, что стали фактом литературы.
– Согласен. Поэтому и стараюсь, чтобы написанное доходило до адресатов. Благодарен Министерству обороны за его поэтические сборники. Благодарен за сарафанное радио. Благодарен за полосы «Время Z» в «Великолукской правде». И как бывает приятно, когда приходит некая весточка, подобная такой: «Здравствуйте, это Ваш стих? Этот стих посвящён моему супругу. Сегодня он прочитал. Большое спасибо за теплые слова, Евгений тронут и выражает благодарность. Он так же продолжает воевать на СВО в настоящее время».
Как подумаешь, что стал источником радости для целой семьи, что человек получает новый источник вдохновения, чтобы жить и работать, получается дополнительный стимул брать информацию в «Красной Звезде», в наградных листах… Решительно не согласен, что существует некая «высокая поэзия» и некая прикладная литература, идущая от журналистики.
Водораздел не в том, с чего начинается творчество. Он – в том, куда творчество ведёт и чему служит. Постинформационное общество диктует свои условия. Особенно, когда существует потребность в документальном факте.
Мне, в общем-то, нетрудно, а получается двойная, а то и тройная польза. Даётся одновременно и эмоция, и рассудочное начало. Написанное хранится в военных билетах, в семьях… И для воспитательных целей, по-моему, это исключительно важно: лучше верить факту, чем отвлечённой экзальтации на тему.
– А если читатели ничего не знают про героя, о котором написано?
– Вот пусть и узнают! Пусть лучше своих героев пофамильно знают, чем голливудских звёзд или певичек безголосых каких-нибудь.
Хоть счёт врагов идёт на сотни,
Но не смутит бойцов тот счёт,
Раз на посту Артём Брякотнин.
То в небе дрон не прошмыгнёт.
Скажу даже, что считаю своим долгом сохранять для истории имена наших героев. Поскольку считаю их настоящими героями и говорю про них, искренне желая сделать им что-то приятное и нужное.
После Победы окончательно всё проанализируем и взвесим. Напишем километры чистой лирики и заклеймим позором всех, кто был недостаточно велик. А пока, считаю, нужно делать то, что нужно.
Татьяна ЛАПКО