Поэту Энверу Жемлиханову (1936–1995) 12 сентября исполнилось бы 90 лет. В честь этого события люди, понимающие, что к чему и прежде всего, понимающие значение того, кем был первый в Великих Луках член Союза писателей СССР, провели в ДК ЛК памятную встречу-концерт.
Встреча была насыщенной и долгой – более двух часов. Чувствовалось, что людям есть что вспомнить и что рассказать. В том числе приняли участие: Татьяна Ямбердова (скрипка), Елена Кичигина, Евгений Николаенков (гитара), Анна Бутман (вокал)… Выступили члены Союза писателей России, поэты Андрей Канавщиков, Татьяна Лапко, Татьяна Дроздова, Людмила Скатова. Зрителей никто, конечно, не подсчитывал, но, несмотря на дождь, пришло более 200 человек.
И самое главное – состоялась презентация книги Энвера Жемлиханова «Хорошие слова» со стихами и воспоминаниями тех, кто помнит поэта, общался с ним. Книга вышла в издательстве Владимира Быстрова, отсылая к известным и очень уместным во все времена стихам:
Во мне привычка мамина жива,
Не затерялась в незабытом прошлом:
Произнесу хорошие слова
Кому-нибудь о чём-то о хорошем…
За стёклами дома и дерева,
Осенний мир листвою запорoшен.
И так нужны хорошие слова –
Хорошие и только о хорошем.
По камертону души
Ведущим вечера выступил В. Быстров:
– Я благодарен вам за то, что так много зрителей собрала эта наша встреча. Мы вспомним о пути Энвера, его становлении как поэта. Мы послушаем его друзей, его учеников и постараемся, чтобы все это было по-домашнему, спокойно, уютно и как-то по-свойски.
А затем начались выступления. Кто непосредственно в микрофон, кто с экрана, как вдова Лилия Васильевна. И это было неизменно светло, и если и с грустью, то только доброй.
У каждого из выступающих был свой Жемлиханов. Все мы по-разному воспринимали его, по-разному принимали его творчество и искания. Но никто не мог отказать поэту в том, что он был ещё и настоящим человеком, душевным, честным, убедительным даже в мелочах, всем сердцем принимающим мир и людей.
А подробнее хочется познакомить с монологом-исповедью сына Тимура. Никогда ещё он не высказывался публично об отце так пронзительно и на такой высокой ноте. Воспоминание-свидетельство, воспоминание-документ. Душа, звучащая предельно искренне. Как некогда у отца.
Вначале Тимур Жемлиханов блестяще исполнил песню «Как много девушек хороших», а затем начал говорить:
– Наверное, и эта песня, которая прозвучала, была в репертуаре Энвера Жемлиханова, когда он пел под оркестр на танцах в драмтеатре в начале шестидесятых годов. В 1963-м они познакомились с мамой, в 1964-м была свадьба, в 1965-м родилась моя старшая сестра, в 1974-м на свет появился я. Вот четыре человека, это полный состав нашей семьи. В 1995-м отца не стало, мне был на тот момент двадцать один год.
Человек спортивный, музыкальный, поющий, хорошо рисующий, обладающий актерским талантом, умеющий фотографировать и ретушировать фотографии и, конечно, пишущий стихи. Вот все это – Энвер Жемлиханов. И, вот знаете, я долго думал, с чем же сегодня мне стать частью этого вечера и о чем вещать.
Подходил с разных сторон, пока не понял, что надо быть честным, по крайней мере, с самим собой. А это не всегда очень комфортно, тем не менее, ну вот прямо сейчас я к этому готов, и вот знаете что? Если бы у меня был отец, то у нас, у великолучан, у вас, возможно, не было бы поэта Энвера Жемлиханова. Потому что у меня отца было, на самом деле, немного.
Не в том смысле, что его не было дома, он был, но как-то он не занимался мной, как, наверное, занимаются настоящие отцы. Он не учил меня ничего пилить, разбирать, что-то мастерить, не показывал, не объяснял, не было рыбалок каких-то мужских, возможно, там, походов в баню. Нет, потому что он жил совсем другой жизнью.
Он был поэтом, а семья, это, наверное, знаете, как что-то естественное, как формула, которая создана обществом, в котором мы живем. Учеба, армия, учеба еще одна, работа, семья, как это положено, что называется, у всех, как заведено. Настоящая жизнь была у него в стихах.
И при этом четверть века, как уже сказал Володя, он отдал высоковольтному заводу. Восемь часов у станка, это – не романтика. Как говорят, сложные времена рождают сильных людей, сильные люди рождают хорошие времена, хорошие времена рождают слабых людей. Вот это поколение сильных людей и работы в две смены. Причем он не любил будильников, и все время вставал по радио.
В шесть утра всё начиналось с гимна, в двенадцать часов заканчивалось вещание, и отец вот как-то успевал выкрутить ручку, а при первых нотах гимна Советского Союза как-то выключить. Наверное, на какие-то секунды, минуты просыпалась вся семья, в том числе я. Просыпаюсь и знаю, что он идет на работу. Так же быстро это радио выключалось.
Завтракал, уходил на завод, забирал с холодильника рубль на обед заводской и пачку сигарет. Если это вторая смена, то возвращался поздно ночью и мог еще работать. Вот я немножко просто, чтобы вы понимали, спускаю вас сейчас с поэтических облаков в бытовую сторону жизни Энвера Жемлиханова.
Утром собираюсь в школу или институт, а на кухне – сожженный заварочный чайник. Потому что он отдельно не заваривал, это был железный чайник, который все время кипятился. Это был практически такой чифир. Отец работал на кухне.
С утра, просыпаясь идти в институт, я видел вот этот чайник, я видел в пепельнице гору окурков, я видел скомканные исписанные черновики. Потому что вставать ему, наверное, было лень, как это у многих до сих пор и сейчас. Под раковиной стояло ведро, дверца была приоткрыта, и он, сидя, кидал туда исписанное и ненужное, но регулярно не попадал.
Поэтому вокруг были результаты этой работы. А еще, наверное, по ночам работалось лучше, потому что ночью никто не мешал. И тогда я просто видел этот беспорядок и не понимал всего.
Вот сегодня, когда сам повзрослел, понимаю: наверное, было непросто, ему очень не хватало места, собственного места и тишины, кабинета. Хотя в квартире было 4 комнаты. Мы переехали на пр. Гагарина, в дом, где вот сейчас висит табличка, в 1983 году.
Переехали из «трешки», но там не было горячей воды. И когда вышла его очередная книга в Лениздате, ему предложили вместо гонорара квартиру в новом доме фарфорового завода на пр. Гагарина. Можно было выбрать любую квартиру, и, скажем, трехкомнатная была по площади больше, чем та «четырёшка», которую мы взяли.
Но мы же жили уже в «трёшке», и каждый хотел по своей комнате. А еще в этой квартире было два балкона, один во двор, лоджия на проспект. И, несмотря на то, что планировка была неудачной, комнаты располагались одна за другой, мы все равно взяли эти четыре комнаты.
И у отца так сложилось, что его комната оказалась как раз той самой проходной, через которую надо было все время кому-то куда-то идти. И это было не очень, наверное, ему комфортно.
«Искры воспитания»
– Искры воспитания, – вспоминал Тимур Жемлиханов, – конечно же, были. Я помню, в шесть лет много болел, и отец отвел меня в секцию гимнастики. Кто-то из знакомых там работал, в тренерском составе, и меня как болезненного взяли поправляться, и болеть стал меньше, за что я ему благодарен до сих пор, конечно же, и никогда этого не забываю.
А еще помню ремень. Еще на ул. Пушкина я делал уроки, и ко мне кто-то из двора пришел, чтобы позвать гулять. Он зашел в комнату и сказал, что меня ждут в прихожей.
Но я же делаю уроки, я не отреагировал. Минут через пять он зашел с ремнем и сказал, что человек там ждет. Я все понял с одного раза.
Вот этот воспитательный момент был один в моей жизни, и мне этого хватило. Вообще удивительная вещь – память. Она почему-то сохраняет то, что нужно именно ей, какие-то детали.
Вот, например, та же его комната. Стенка старая, с тремя ярусами, которую выпускал, наверное, еще наш мебельный комбинат. И посуда, книги, где-то инструменты.
И в той же стенке наверху можно было встать на нижний ярус. Я еще пацаном залезал. У него был шкаф. Он был особенный, потому что там был свой запах. Там лежали сигареты, а позже, в 90-е, махорка, когда сигарет не было. И книжки.
Они все были тоненькие, практически без корешка. И он их получал вместе с бандеролями. Это авторы присылали ему свои экземпляры первые с подписями. И вот эти тоненькие книжечки заполняли две полки, а потом туда к ним добавилось удостоверение члена Союза писателей. Красная книжечка, где было написано, что вот такого-то числа Энвер Мухамедович Жемлиханов принят в Союз писателей СССР. Рядом потом лежали визитки с каллиграфическим почерком, фамилия, имя, адрес.
И я помню, чем очень гордился, домашний телефон 5-21-29. Тогда еще у многих были тройки, и вот эта автоматическая телефонная станция и номер, начинающийся на пятерку, был предметом гордости.
Два телефона было в доме. Один в гостиной с длинным-предлинным проводом, который можно было унести практически в любой конец квартиры. А второй стоял в его комнате, чтобы ему было удобно разговаривать. А еще по выходным я часто просыпался, заходя на кухню, и слышал, как он читал маме свои стихи.
Она была первым его слушателем, и, наверное, я много что впитал, даже не замечая. И у нас всегда дома было много книг, он всегда много читал. Читают много сестра и мама.
Книги всегда были частью нашей жизни, его жизнью, и во многом у поэта Жемлиханова были энциклопедические знания, потому что значительная часть библиотеки это были как раз словари – самые разные, самых разных изданий. А еще дома была гитара, гитара была моя, на какой-то день рождения подарили. И пианино.
На пианино училась сестра Эльмира, даже окончила музыкальную школу, но прикасалась к нему редко, то есть практически никогда. Чаще это делали мы с отцом, а если он садился за пианино, то его любимой песней была вот эта.
Тимур не менее блестяще исполнил «Жил отважный капитан».
По существу
– Работал станочником. Токарем, иногда фрезеровщиком. Указательный палец левой руки раскроил фрезой, палец зажил, но он потом не сгибался, поэтому гитару он совсем в руки не брал, хотя неплохо играл на семиструнной гитаре, ну а за пианино вот садился изредка в редкие моменты, – рассказ Тимура был подробным, но не утомлял, потому что звучал по существу. – Наступили суровые 90-е. Я вроде уже не такой маленький, уже в институте. Последняя книга «Я здесь живу» далась уже ему нелегко.
Государство не печатает, тираж издается при поддержке завода и лично Б.Н. Каракаева, и все 5000 экземпляров заводской автобус к нам привозит домой. Чтобы понимали, книжки примерно такого же размера, как и новые здесь у нас. И вот эти 5000 мы все с отцом перетягали домой, на четвертый этаж.
Но, наверное, самое сложное, другое. У мамы с работой было непросто, и вообще тогда времена были непростые, пришлось этот тираж продавать самому. И вот я сегодня понимаю, в какой роли, ходя по школам, заводам и предприятиям, в какой роли еще и продавца ему приходилось выступать.
Но какое-то время именно его эти вот деньги кормили нашу семью. А потом пришла болезнь. Сначала астма, и он вышел на инвалидность. Бросил курить.
Курил очень много. И по отцовской линии, и у деда, и у прадеда, у всех были какие-то проблемы с легкими. Ну и вот он не стал исключением.
Началось все с астмы. Инвалидность. И устроился он сторожем детско-юношеской спортивной школы на Дятлинке.
Новогодняя ночь, никто, конечно, дежурить не хочет. Он в новогоднюю ночь выходит работать, сторожить. Идет, ну все мы люди местные, городские понимаем, да от телеграфа он идет мимо вневедомственной охраны вдоль сараев, которые выводят нас на драмтеатр, на развод.
А там, у сараев навстречу – радостная молодежь, попросила у него закурить. Он отказал, и ему просто сломали нос. Он пришел домой и был очень опечален не тем, что ему сломали нос, а вот этой беспричинной и неоправданной жестокостью, тем более в такой хороший и светлый праздник.
И снова начал курить. И вот за полгода рак буквально его съел. Химия – потом, он поехал во Псков на операцию, долго собирал чемодан, но днем нам позвонили из Пскова, и мама разговаривала с врачом, сказали, что он едет обратно.
Там в Пскове не стали говорить причину настоящую, сказали, что просто у него сердце не выдержит, оперировать нельзя. Вечером нам озвучили, что рак. Вечером, когда он приехал, он нам сказал, что это сердце, как бы будет лечиться здесь…
В общем, последние месяцы на обезболах, из 75 кг веса осталось только 40. Ему было 59, а мне 21. И, наверное, не буду лукавить, скажу, что, конечно, это время, когда живешь свою собственную жизнь. Учеба, друзья, иногда какие-то вечеринки.
И много ли в такое время мы вообще задумываемся о родителях? Отец умер, и мы к этому были как-то готовы, потому что диагноз был известен, и мы видели, как он угасает. Хотя он сам, когда брал маму за руку, все время говорил, что мы же поправимся, мы там еще с тобой ого-го.
Но вот тут я увидел, кем он был для других. И, наверное, впервые понял, что передо мной был человек, которого я за пределами дома не знал. А на похоронах было столько людей, сколько я до этого не видел никогда. Будучи татарином, имел здесь много родственников. Те ратовали за то, чтобы похороны состоялись по их обычаю.
Но когда поняли, сколько должно приехать и быть людей из самых разных частей области и страны, то они приняли и согласились. У могилы начали читать его стихи, говорить о нем.
И вы знаете, я прекрасно помню, как мы купили магнитофон. И он видел, как я что-то записываю с телевизора, с музыкальных передач. Тогда надо было вставить шнур в магнитофон, шнур в телевизор, нажать на две кнопки и на кассету записывать. Он подошел ко мне и сказал: «Запиши мои стихи, запиши мой голос».
Я, будучи молодым повесой, сказал: «Да-да». И на очередную кассету записал какой-то музобоз. Потом он еще раз подошел. Я тоже сказал: «Да-да» и убежал. И так не записал его голос. Возможно, вот сейчас мы бы услышали эти строки его голоса.
Все, что дано, испей до дна.
Благодари щедроты мира:
Родня, товарищи, жена,
Какая б ни была – квартира!
Будь человеком, что-то значь.
Знай время пиру и похмелью.
Прими и песнь над колыбелью,
Прими и похоронный плач…
Только потом, читая его стихи, я понял, что он был действительно большим поэтом. И не потому, что красиво рифмовал. Для меня быть большим поэтом – это умение найти настоящий, неожиданный образ.
С детьми медведица прошла,
как будто лодку протащили.
И вдоль бортов ее скользили,
Росу сшибая, два весла.
Вот для меня это верх поэзии. Образ медведицы с медвежатами по обе стороны, прошедшей по утренней лесной траве.
Наверное, в этом и есть одна из странностей нашей памяти. Пока человек рядом, мы видим его слишком близко. И часто не понимаем его масштаб. А потом проходит время, очень много времени, и начинаешь собирать человека заново.
Из каких-то мелочей, из старого шкафа, из визиток, из запаха сигарет и, наконец, из его стихов. И вот сегодня, отмечая 90 лет со дня его рождения, я, наконец, могу сказать одну важную для себя вещь.
Отца моего детства действительно было мало. Но поэта, которым он был, оказалось очень много. Поэтому сегодня мне не стыдно быть Жемлихановым. Спасибо.
Время истинного
Была выбрана очень верная интонация вечера-концерта. Никакой бронзы, турнира памятников. Звучали хорошие стихи и хорошие слова об этих хороших стихах. Как, пожалуй, и сам Энвер Мухамедович хотел бы провести свой юбилей.
Я жил, как все.
Доволен был жильëм,
глубин тишайших не искал – не рыба.
И, смертный грешник, говорю спасибо
за всë, чем жил, за всë, чем мы живём!
За свет печальных материнских глаз,
за ожиданье непришедших писем –
за всë земное, от чего зависим,
и что само зависимо от нас.
Поэты живут, пока звучат их стихи. И в этом смысле Энвер Жемлиханов и сейчас куда живее, чем многие живые по формальному признаку.
А. КАНАВЩИКОВ